Я то думаю знакомое лицо

Знакомое лицо, Стихи о любви

я то думаю знакомое лицо

Стихи о любви Александр Блок Твое лицо мне так знакомо, Как будто ты Я вижу тонкий профиль твой. Я часто думаю, не ты ли. ЗНАКОМОЕ ЛИЦО (продолжение рассказа "Черный бархат"). ЗНАКОМОЕ ЛИЦО . Нет. Я еще где-то видел Нэн, но думаю, это было много лет назад. Недавно я встретил человека, с которым всегда был в плохих отношениях. Поэтому дружелюбное или знакомое лицо вызовет мгновенную реакцию.

Официантка принесла мне коньяк и блюдце с орешками. Она была немолода, некрасива: Воротник мужской рубашки широко расстегнут, виднелись перекрученные бретельки лифчика. Я попытался вспомнить, где я видел эту женщину. Оказалось, что она журналистка.

я то думаю знакомое лицо

В Пятигорске вчера была гроза. Полина достала из сумочки игральные карты и стала мне гадать. Карты предсказали, что мне предстоят дальняя дорога и казенный дом. Только умоляю, не по лермонтовским местам. Теплый и неправдоподобно белый. Полина рассказала, что работает в Пятигорске, а живет в Кисловодске. Дома пятнадцатилетняя дочь и ужасающий беспорядок.

Времени на хозяйство не остается. Оказывается, она читала мои книги и видела фильм, поставленный по одному из моих рассказов. Мы шли по дорожке парка. Белые деревья, белые клумбы, белые павильоны с погасшими окнами. Шаляпин гостил у Ярошенко, вышел погулять. В парке стоял нищий скрипач. У ног — шляпа. Мимо шли богатые, хорошо одетые люди, и никто не подавал.

Тогда Шаляпин встал с ним рядом и запел Я смахнул со скамейки снег. Отец и мать — врачи. Умерли два года. Отец увлекался историей, геральдикой, генеалогией. В Ленинград ездил, в Москву. Мечтал, как выйдет на пенсию, написать книгу. Княжна Мэри вымышленный персонаж.

И вдруг меня обожгло: В недавнем своем фантастическом сне со скачками по горной дороге, неожиданными встречами в ресторации и вечером у княжны — это она возникла тогда у рояля в гостиной. Голос Полины стал вдруг угасать, спинка скамейки хрустнула, я потерял равновесие и опрокинулся в крупчатую рыхлость снега, перед глазами дернулись, поплыли разноцветные огоньки Рядом послышалось мелодичное позвякивание бубенцов, и сквозь снежную круговерть я различил лошадь, впряженную в легкий, изящный возок.

Я стоял под фонарем у Казенной гостиницы. Дверь распахнулась, исторгнув облачко пара, показался господин в черной каракулевой шапке и черном, наглухо застегнутом пальто. Увидев меня, он помахал рукой и, сильно припадая на левую ногу, стал спускаться по лестнице, подвывая на ходу: Так нельзя, ваше превосходительство, я, можно сказать, с ног сбился! Я глянул на него, узнавая. Что вы зайдете к мадам Аглинцевой, а оттуда уже к Ярошенко. Забегаю к Аглинцевым — вас там нет, говорят — не заходил.

Я в гостиницу, стучусь в нумер — никто не открывает. Где это вы были, ваше превосходительство? Что я, в самом деле, путаю? Это же мой товарищ по лицею Еловецкий. Он и впрямь обещал сводить меня к Ярошенко. Нынче там собирается интересное общество. Или перебрали за завтраком? Побереглись бы ради такого дня.

Я за завтраком, кроме нарзана, ничего в рот не брал. У меня же катар желудка. А теперь скажите, стоит идти? Немного опоздаем — не беда.

Знакомое лицо

Дом демократичный, там кого только не встретишь. На той неделе заглянул — аж сердце зашлось с испугу. Не поверите, два черкеса сидят. В бешметах этих, при оружии. Я тихонько так у Марии Павловны, супруги его превосходительства Николая Александровича, спрашиваю: Может, за полицией послать? Я, батенька, ничуть не удивлюсь, если у Ярошенко бомбиста встречу или саму Веру Засулич.

Здесь хоть и недалеко, а все лучше на извозчике. Хороший хозяин пса в такую погоду на улицу не выгонит. Хлесткий порыв ветра поднял облако колючего снега, и я на мгновение ослеп В гостиной у Ярошенко было полно. Я сразу узнал Шаляпина. Федор Иванович, вытирая лицо кумачовым платком, возбужденно сказал: Я уж лучше спою.

Как всегда, красивый, изящный, в ладном сюртучке, пестром галстуке. Повсюду знакомые и полузнакомые лица. По правую руку от него артистка Большого Евгения Ивановна Збруева.

А где же сам Ярошенко? Нездоровится ему, горловая чахотка. Почти совсем голос потерял. Ярошенко в жизни не походил на свои автопортреты. Рядом с ним, откинувшись на спинку кресла, в неудобной позе замер светлоглазый, широкоплечий пожилой блондин с седеющей вьющейся шевелюрой. На нем были странного покроя пиджак и темная рубашка без галстука. Леонид Витальевич большой мастер рассказывать. Собинов шутливо поклонился и потер руки. Я еще весь на сцене, еще в самого себя не перевоплотился.

Вдруг подходит к нам ночной сторож и говорит этак со строгостью: Громче всех смеялся Шаляпин, приговаривая: Перешиб ты меня, Леонид, перешиб. Но уж коли выиграл, теперь пой. Аккомпанировала ему красавица Махорина.

Сморщенное личико того расплылось в сладкой улыбке. До чего же славная. Скульптор, как там бишь его Затем пела Евгения Ивановна Збруева. Музыкальный вечер заключил Шаляпин. Необходимости в свечах уже не. В окна затекал жидкий рассвет. Полная брюнетка с властными манерами похлопала в ладоши: Прошу вас, уже накрыто. Несмотря на хромоту, Еловецкий резво подлетел к брюнетке и, гримасничая, зашепелявил: Жена Ярошенко с улыбкой глянула на меня и сказала: Веранда была заполнена солнцем.

Стояло прекрасное июльское утро. С гор еще веяло прохладой, а на веранде было уже жарко. В саду трещали кузнечики, слышалось, как там, внизу, в парке, меж камней бьется Ольховка. Эдак и от Церкви его отлучат. Ярошенко в синей блузе, сидевшей на нем как офицерский мундир, одиноко стоял на ступеньках лестницы, ведущей в сад.

Еловецкий, прихрамывая, подбежал к нему и, просительно заглядывая в глаза, затараторил: Я знаю, вам трудно говорить Его низкий, едва слышный, сипловатый голос выражал досаду. Скажу больше — дружен. А теперь давайте чай пить. Когда Ярошенко отошел, Еловецкий, вращая глазами, раздраженно сказал мне: Его от горловой чахотки лечат местные эскулапы, а у него сердечко А Мария-то Павловна какова? Хранительница очага отечественного искусства!

А попросту говоря, любовницей. Но за столом громко спорили. Еловецкий сделал большие глаза, нагловато ухмыльнулся: До замужества кресло-качалку, в которой поэт того-с, отошел в мир иной, хранила. Только вспоминать о том времени Мария Павловна не любит. Среди голосов я выделил особый, мягкий, меланхолический. Да конечно же это Гаршин. Писатель, поглаживая бородку, говорил молодой женщине с усталыми глазами. Кажется, фамилия ее Стрепетова. Все хорошо, и вдруг Обнаруживаю себя верхом на лошади под Выборгом.

Доктора объясняют это болезненной страстью к бродяжничеству. А вот высота, высота меня завораживает. Утром вчера гулял по саду. А меня так и подмывает шагнуть вниз, в пропасть. Хорошо, Николай Александрович окликнул И знаете, чем кончит? С третьего этажа в пролет лестницы в Обуховской больнице кинется.

Не помню, сколько прошло времени. Каким-то образом мне все же удалось избавиться от Еловецкого. Я оказался в саду, среди плодовых деревьев. Пряно пахло нагретыми на солнце плодами сливы. Запах этот временами перебивал другой, густой, хвойный. На крыльце низенького флигеля, должно быть кухни, лежали два огромных сенбернара.

Один поднял тяжелую голову, глянул на меня мутными глазами и шевельнул кончиком хвоста. Над разросшимся шиповником кружили пчелы. Рядом слышался рокот Ольховки. Усадьба художника обрывалась, вниз по откосу сбегала узкая тропинка. Я оглянулся и метрах в двадцати от себя увидел Ярошенко. Он стоял скрестив на груди руки и смотрел в горы. На плече его сидела ручная галка.

В верхушках деревьев послышался сухой треск, метнулась огромная тень, галка на плече художника тревожно каркнула, я поднял голову: Я спустился по тропинке к речке.

я то думаю знакомое лицо

Среди камней несся пенный поток. У самой воды суетливо бегала трясогузка, склевывая мошек. И тут высоко, возможно в доме Ярошенко, я услышал музыку. Кто-то играл на рояле, затем подключились и другие инструменты.

Музыка отдавалась эхом в горах, стекала по руслу Ольховки. Среди зарослей я разглядел узкий каменный мост, осторожно ступил на него, уткнулся в прозрачный занавес, отдернул его и Снегу намело столько, что я с трудом открыл дверь. Особенно смущали два обстоятельства: Что, если вследствие перевозбуждения психики во мне вдруг ожила генетическая память и сигналы из моих прежних жизней выплескиваются в подсознание? Размышляя таким образом, я без всякой радости ждал свидания с Полиной.

Не было и особого желания идти в Музей Ярошенко. Личностью, однако, он был весьма любопытной. И все же деятелям типа Ярошенко, честным и бескомпромиссным, нельзя не симпатизировать. Так или приблизительно так размышлял я, обдумывая предстоящую встречу. К десяти, как договорились, я отправился на свидание к арке у входа в парк.

Казалось, не одно, а несколько солнц зависли в небе. У питьевой галереи краснощекие старички и старушки резво играли в снежки. Гипсовый Демон, спутник моих снов, угрюмо восседал в гроте, закрытом решеткой. Полина явилась в точно назначенное время. Ее реальность не вызывала сомнений.

Более того, при дневном свете выглядела она моложе и привлекательнее. Стыдно сказать, не помню, как до санатория добрался. И выпили вроде. Скамейка в парке под нами обломилась. Я из снега выбралась — вас. И с такими подробностями. Вышла я будто из парка. Я настороженно посмотрел на. Не то хромой, не то пьяный. Вроде как я в филармонии его видела. Ну и ко мне А вокруг ни души. А ноги точно из глины. Дочка разбудила, спрашивает, чего ты кричишь?

Вот тебе и на! Если Демон, этот гипсовый монстр, и тамада-фокусник Еловецкий стали являться во сне и другим людям, значит, дело обстоит и совсем скверно. Я с трудом нашел силы, чтобы продолжить разговор. Не огорчайтесь, обычный делирий. Мне вчера вечер творческой интеллигенции привиделся. Общался с известными историческими персонажами. В коньячок, наверное, в том баре какую-нибудь гадость подмешивают.

Вроде чачи, настоянной на табаке. Давайте в музей пойдем не парком, а вверх по проспекту Мира. Так раньше с вокзала на извозчике ездили.

Удивительно — снег держится. Обычно солнце выглянет, и снег сразу растает. Насколько я поняла, особого интереса к Ярошенко у вас нет, доколь музей вы до сих пор не посетили.

я то думаю знакомое лицо

И, признаться, недолюбливаю тенденциозную живопись. А Секлюцкий, он что за фигура? Полина поправила на плече ремешок сумки: Я его лет десять знаю. Но сказать, что знаю хорошо, не решусь. Даже близким друзьям мало что известно о его прошлом. Владимир Вячеславович не любит о себе рассказывать. С какой стороны к нему ни подойдешь, видишь только портрет, созданный им самим. Персональные выставки в Пятигорске, Астрахани, Москве. Искусствоведы между тем всерьез его не принимают. Середнячок, не более.

А вот музейщик прирожденный. Это ведь тоже талант. Не будь Секлюцкого, не было бы, я уверена, Музея Ярошенко. Во всяком случае. Истинные музейщики — одержимые люди, фанаты. Вся жизнь подчинена только одной идее. Оттого он и один, жена оставила. Правда, у жены и другие поводы.

Владимир Вячеславович женолюб, женщин так и притягивает к. Рослый сероглазый блондин с прекрасными манерами. А тут еще и талант. Я не помню, кто сказал, что русская баба за талант любит.

я то думаю знакомое лицо

Я на себе испытала. Семья Толстых — те, что за границей, — шапку ему преподнесла. Все деньги на поиски, на командировки. И вот что любопытно: С городским начальством у него хорошие отношения, а вот краевое не жалует.

Проспект Мира, выгибаясь дугой, уже не карабкался в гору. Мы поднялись еще на один ярус, свернули влево, миновали школу. Напротив нее застыл заснеженный сквер. На месте сквера стоял Свято-Никольский собор, а рядом кладбище. Собор взорвали, кажется, в тридцать шестом году, кладбище снесли. Местным жителям удалось спасти памятник на могиле Ярошенко. Сейчас он стоит скорее на условном месте. Погодите, а вы-то откуда знаете? В путеводителях об этом ни слова.

Запомнил и собор, и кладбище А вот и знаменитая Белая вилла, — торжественно сказала Полина. И в самом деле, за каменным забором я разглядел одноэтажный, выкрашенный в белый цвет дом.

Черноглазая девушка в вязаной шапочке расчищала дорожку у входа в музей. Девушка воткнула лопату в снег, подула на озябшие руки и, застенчиво глянув на меня, сказала: Да вон он идет.

По протоптанной в снегу тропинке шел рослый, с великолепной светлой шевелюрой пожилой человек. Черное пальто с вытертым каракулевым воротником было небрежно наброшено на плечи.

Знакомое лицо. Литературный журнал Москва.

Я оторопело глядел на. И пиджак, и рубашка были те. Секлюцкий несколько театрально воздел руки и ласково сказал: А я вам очередного рекрута привела.

У вас, поди, и в Москве такого нет! Поленька, ты пока гостю музей покажи, а потом ко мне в берлогу, чайку попьем, поговорим. Не люблю я персональных, или, как их называют, мемориальных, музеев, особенно тех, где пытаются воссоздать быт художника или писателя, будь то чеховское Мелихово, Ясная Поляна или блоковское Шахматово. Понимаешь, что и вещи в основном уже не те, и стоят не так, и сам дух той эпохи выветрился, а все кажется, что вот из спальни выйдет хозяин в домашней, не рассчитанной на посетителей одежде и смущенно уставится на.

Известные и неизвестные мне картины, рисунки, наброски, а рядом бронзовые подсвечники и различные безделушки. Случалось, стояли в дверях. А вот пейзажи его стали для меня откровением.

  • Перевод "У тебя знакомое лицо" на английский
  • ЗНАКОМОЕ ЛИЦО (продолжение рассказа "Черный бархат")

Это уже поздний Ярошенко. В простенке между дверями, ведущими в гостиную, висел женский портрет. Из овальной рамки на меня глянуло знакомое лицо. Прислугу держала в строгости. Правда, потом за резкость просила прощения. У меня перед глазами возникли обрывки видения: Ее улыбка и слова: Лицо отяжелело, в глазах запечатлелась усталость. Полина с удивлением взглянула на меня: Вы меня сегодня второй раз удивляете.

Мы вышли на веранду. Она оказалась не такой уж просторной. Я опять вспомнил пригрезившееся мне чаепитие и подумал, что, должно быть, в том, другом, потустороннем мире иные меры величин. Секлюцкий сидел в кабинете — довольно просторной комнате, которая одновременно служила и запасником, и мастерской художника. Старинный, с резными ножками стол-саркофаг, продавленный диван, разномастные кресла с вытертой, полинявшей обивкой, на тумбочке чашки, кофейник.

Такое впечатление, что кабинет нередко служил директору музея и спальней, и гостиной. Одна стена увешана эскизами, выполненными в основном маслом, но были и акварели, и на всех изображалось одно: Здесь, едва ли не в центре континентального Кавказа, — и вдруг такое обилие моря. Откуда такая привязанность к маринистике? Полине нужно было закончить материал для газеты, и она вскоре ушла. А мы сидели, пили чай, беседовали. Секлюцкий оказался прекрасным собеседником.

Когда мы прощались, Владимир Вячеславович надписал мне свою книгу о Ярошенко. Я прочитал ее за вечер. Это было своеобразное сочинение. Оно выходило за рамки обычного путеводителя, включало в себя историю создания музея, очерки-воспоминания современников Ярошенко. Я был потрясен, обнаружив в одном из них рассказ о Собинове и его импровизации с ночным сторожем. Менялись времена, менялись темы, неизменным оставался лишь тамада нет смысла перечислять все его имена.

Впрочем, и он сообразно обстановке менял облик. Перемещения во времени упростились, не нужно было ни грозы, ни черных молний, ни других специальных эффектов Туман был плотен, от долгого скольжения в нем я промок, меня бил озноб.

я то думаю знакомое лицо

Затем стремительное падение, влажный запах земли, нечистот, удар в спину — и я оказался на липком полу тюремной камеры. В забранное решетками оконце пробивался мутный ручеек света. Я застонал, пытаясь сесть, но боль в боку была такой острой, что я на мгновение потерял сознание. Господи, что они с вами сделали, сволочи!

Большие знатоки своего дела. Похоже, они мне ребра сломали, дышать трудно. По слухам, сегодня казнь. А нужно умереть достойно. Раз министр, значит, контрреволюционер.

Ведь до какого изуверства дошли, по приказу красного командарма Сорокина осквернили могилу генерала Корнилова: Впрочем, Сорокина вскоре свои же и прихлопнули. В коридоре тюрьмы послышались тяжелые шаги, голоса конвоиров, с грохотом открывались двери камер, лязгали приклады.

И Господу помолимся, — сказал я, сглатывая слезы. Я ощутил на плечах руки моряка, щеки коснулась колючая бородка. Дверь со скрежетом отворилась, на пороге вырос здоровенный матрос с трехлинейкой: Капнист помог мне подняться, выйти из камеры.

Смертников выстраивали во дворе тюрьмы. Конвоиры, почему-то в основном матросы, заставили обреченных раздеться до белья. Кто упрямился, нещадно били прикладами винтовок. Два генерала отказались раздеваться. В одном из них я узнал знаменитого генерала от инфантерии, героя войны Рузского.

Тут и там мелькали знакомые лица. В грязном, окровавленном белье, с изможденными, серыми лицами, люди держались с достоинством, мужественно. А в стороне гарцевал на черном скакуне, словно всадник Апокалипсиса, чекист Георгий Атарбеков. Его желтое лицо исказило судорогой, он хрипло крикнул: Дорога к подножию Машука запомнилась плохо. От жара помутилось в голове, глаза застилала кровавая пелена. Тех, кто не мог идти, везли в телеге, в которую возчик, сердобольный казак в черкесской папахе, бросил охапку сена.

Я оказался в телеге между братьями князьями Шаховскими, Леонидом и Владимиром. Я помнил их еще юношами. Оба были зверски избиты и все же, несмотря на страдания, пытались поддержать меня, когда телегу трясло на окаменевшей грунтовой дороге.

Братские могилы только что завершили копать, и рыжая земля слегка дымилась на солнце. Маузер в деревянной кобуре болтался у него на боку, пенсне хищно поблескивало. Я с изумлением разглядывал.

Неужели тамада в комиссарском обличье?! Как и то, что я перевоплотился в бывшего министра юстиции Добровольского. Тамада помахал рукой и крикнул Атарбекову: Он, сволочуга, чуть меня под расстрел не подвел. Тамада выволок меня из толпы смертников и, толкая в спину маузером, отвел в сторону, на поляну, поросшую жесткой травой.

Отсюда хорошо были видны свежевырытые могилы. Сняв пенсне и протерев стекла грязным клетчатым платком, тамада спросил: Справа, метрах в ста, проглядывалась коническая стела, окруженная заборчиком из корабельных цепей на округлых столбах, по углам — горные орлы со сложенными крыльями.

Здесь Мартынов смертельно ранил Сочинителя. Притом, поганец, под дождем оставил поэта умирать. Сочинитель, как вы сами изволили убедиться, бессмертен. Много кровушки нынче прольется. Не успеют могилки с казненными нынче контриками травой порасти, как придут белые, откопают трупы и перезахоронят на городском кладбище.

А в могилки те свалят расстрелянных красноармейцев, чтобы, значит, место не пустовало. Гражданская война, будь она неладна, все перемешала. А теперь давайте наслаждаться зрелищем. Когда еще доведется такое увидеть? Не верю, что вам не интересно. Хоть убейте, не верю. Между тем матросы отделили первую партию, человек пятнадцать, и повели их к могилам. Тамада, брызгая слюной, тараторил: Адмиралишка даже есть, как там его А вон тех двух генералов, что на камне сидят, видите?

Жорж Атарбеков большой спец по казням. Он этих генералов последними порешит, чтобы они поглядели, как другие корчатся в муках.

Один — Николай Владимирович Рузский. Между прочим, племянник Михаила Юрьевича Лермонтова. Дядюшку здесь в расход пустили, а теперь и племянника. Рядом с Рузским сидит полномочный министр Болгарии в России Никола Радко-Дмитриев, Третьей и другими армиями командовал, тоже герой войны. Забавно они оба в кальсонах будут выглядеть. Тамада дребезжаще расхохотался и, дергая щекой, продолжил: Член Государственной думы его сиятельство граф Бобринский. Рядом с ним сын, мальчишечка, гардемаринчик.

И знаете, чей он однокашник по Морскому кадетскому корпусу? Ни за что не поверите. Сергея Колбасьева и Леонида Соболева. Во как судьба распорядилась! Одному сейчас голову отсекут, а друзья его при советской власти известными писателями-маринистами станут. Правда, Колбасьева тоже того-с, к стенке потом поставят Его гортанный голос эхом отра-зился в горах. Палачи побросали винтовки и взяли в руки казацкие шашки.

Нечего, мол, на контриков патроны тратить, приказал сабельками их кончать. А матросы к такому оружию не приучены, удар не поставлен, да и пьяны в лоск. С первого удара ни за что башку отрубить не смогут.

Разве что с третьего. Я вам вот что посоветую, ваше превосходительство: Матрос на гражданке мясником в лавке служил, навык. Он вам головку одним махом отсечет. Я ведь хочу как. Тамада извлек платок, трубно высморкался и толкнул меня в бок: Повезло вам, бедолагам, солнышко светит.

А ежели бы дождь? Хорошо ли в лужу ложиться? Нет, это не было казнью, а скорее кровавым побоищем. Пьяные матросы добивали раненых в могиле. Сверкали клинки, рушились люди, и все это происходило в жуткой тишине: Обозленные палачи окончательно озверели. Генерала Рузского закололи кинжалом. Первый раз матрос, матерясь, ткнул генерала в руку, затем в лицо, убил лишь с пятого раза.

Бесстрашный болгарин сам пошел навстречу убийцам, и я услышал его насмешливый голос: Вам не шашку в руке держать, а селедку! На него набросились сразу несколько человек. Даже Атарбеков отвернулся и сплюнул. Тамада легонько подтолкнул меня в спину: Право, не пожалеете, он свое дело знает, не то что эти пачкуны Я проснулся от собственного крика.

Сердце билось в самом горле. За окном стало чуть-чуть розоветь. Конечно, мне приснился самый обычный кошмар. С другой стороны, откуда известны страшные подробности казни у подножия Машука?

Правда, дня через три после приезда в Кисловодск я, спасаясь от неприятностей, съездил на электричке в Пятигорск и побывал на месте дуэли Лермонтова.

Ни имен казненных, ни обстоятельств казни он не сообщил. Все мои перемещения в иную реальность происходили в одном месте. Если на карте соединить линиями наш санаторий, Пятигорск и Белую виллу, получится треугольник. Что-то вроде Бермудского, в котором и по сей день случается всякая чертовщина. Может, действительно все дело в генетической памяти, которая непонятным образом пробуждается именно в этих пределах? На Кисловодск навалились дожди, они смыли снег, а вместе с ним и загадочность города.

Обнажились черные, неопрятные дворы, сквозные, с облетевшими деревьями скверы, отсыревшие заборы. В центре было особенно заметно, что дома одряхлели. Даже горы потеряли свою привлекательность и теперь походили на унылые глиняные курганы, припорошенные негашеной известью.

Полина с дочерью уехала в Ставрополь погостить у родителей мужа. С Сек-люцким я теперь виделся чуть ли не ежедневно. Владимир Вяче-славович подарил мне этюд: Как-то я застал директора музея в дурном расположении духа. Он включил электрочайник и хмуро сказал: Руководит ими отвратительный тип в черном, картавый, хромой Видел похожего в городе. Как с этим быть? Не понимаешь, что я сказал?

Узбеки, как увидели псов, ноги в руки и бегом. Один штаны порвал, когда через забор лез. А хромой вроде как испарился. Что же такое делается? Грабеж средь бела дня! И где защиты искать?

Местное начальство, особенно первый секретарь крайкома, меня не жалует. Наверняка эти хмыри все согласовали и провернули. На этот раз тамада явился в виде обкомовского работника на уровне референта: И в дверь моего номера постучал деликатно, но уверенно, мол, знай наших. Рожа, впрочем, как и в иных случаях, оставалась прежней, да и голосок, гугнивый, захлебывающийся, не менялся. Или опять принялись за старое? И фрамугу не вывернули? Тут мне рассказывали, будто бы вы при всем честном народе в холле перед кабинами с ваннами допытывались у санитарки, не забыли ли в ее подсобке свои плавки, намекая на интимную связь.

Дурочку уже к директору санатория вызывали для накачки, неугомонный вы. А я к вам с приятным известием. Не хотите ли повстречаться с крупным государственным деятелем? Рубашка желательно свежая, ну и галстучек, чтобы без крика. Минут через десять мы уже мчались в правительственном зиле, отделанном изнутри ценными породами дерева и нежнейшей кожей. Седовласый водитель сидел оплывшей глыбой, холеные руки в ржавой старческой крупчатке лежали на золотистой баранке.

Я глянул на водителя в зеркало заднего обзора и обомлел: Тамада хихикнул, повертел кончиком носа и кивнул: А шепотком, брызгая слюной, пояснил: У него в гараже пара сотен автомобилей стоит, всех марок, зуб даю. Лимузин между тем оторвался от грунтовки, взлетел, стремительно набирая высоту. Где-то там, внизу, обледенелой кочкой мелькнул Машук, стекла в салоне заиндевели, свет померк, и вроде бы пахнуло серой.

И минуты не прошло, как машина замерла у калитки Белой виллы. Партконференция на носу, а за мной докладик. Первый секретарь у нас в крае молодой, из трактористов, сам двух слов написать не.

Под рубаху-парня работает, в глазки начальству заглядывает, а уж если кому задницу лизнуть, такого другого нет, аж дрожит, собака, от вожделения. Имейте в виду, драгоценный вы мой, он себя еще покажет, перестройку затеет, да так, что страна раком встанет, а потом треснет и осыплется. А теперь ступайте к дружку своему. Завидую я вам, чертяка вы этакий, с великим человеком встретитесь! Второй Столыпин, только с партийным билетом. Лимузин на моих глазах скукожился, обтаял по краям и исчез, а я пошел к Белой вилле, вдыхая винный запах опавших листьев.

Окна виллы были темны, в них, как в озерной глади, отражались багряные листья опаленных осенью кленов. Секлюцкий сумерничал, сидел перед мольбертом, на холсте исходило малиновым светом море. Ему удалось схватить момент, когда солнце опустилось в воду и, остывая, выплеснуло последний жар, как угли в печи, потревоженные кочергой. Чувствовалось, что директор угнетен, переживает нашествие азиатов. По скупой улыбке на усталом лице я понял, что он рад моему визиту. Владимир Вячеславович удивленно пожал плечами.

Кто это может быть? Сотрудники уже разошлись по домам, музей закрыт. В точности как рисуют его на портретах, что вывешивают в праздники на здании Центрального телеграфа в Москве, только совсем седенький и немного усохший. Косыгин протянул Секлюцкому руку: Простите, что в неурочный час.

Очень уж хочется посмотреть музей без суеты, спокойно. Позвольте представить, литератор из Москвы Пахомов Юрий Николаевич.

Рука у Косыгина была сухой и горячей. Губы премьера дрогнули в улыбке. Я с удовольствием пешочком прошелся. Она ступила на крыльцо Нэн, но не позвонила в дверь. Вместо этого она стала всматриваться в окно. Эрин обошла кругом, заглядывая в окна кухни, гостиной, кабинета — никого не.

Зайдя с тыльной стороны дома, она нашла ответ на свой вопрос. Сквозь стеклянные двери гостиной Эрин увидела в кресле Чарли. Он сидел неподвижно и смотрел перед собой в никуда. Он был столь кроток.

Почему мне все говорят что у меня ЗНАКОМОЕ лицо???

Эрин постучала по стеклу. С ним что-то случилось? Сердце Эрин быстро забилось, когда попыталась раздвинуть дверь. Та едва приоткрылась и потом плавно разошлась. Вы себя хорошо чувствуете? Эрин потянулась к его руке. Она отдернула свою ладонь. Не было ни малейшего движения, Чарли не дышал. Эрин подпрыгнула и прикрыла рот рукой, чтобы не закричать. Но умер ли он своей смертью, или Нэн Райли убила.

Если это она… Эрин повернулась и побежала, боясь теперь за свою жизнь. Вернувшись в кухню и почувствовав себя в безопасности, молодая женщина приготовила чашку крепкого кофе и стала дожидаться возвращения Патрика. Полицейский патруль проехал по дороге десять минут.

Ты же не знаешь, убит ли Чарли. Может, он умер своей смертью. В таком случае полицейский Стивен, возможно, успокаивает Нэн в ее тяжелой утрате. Знаешь ли, Нэн, возможно, выдвинет против тебя обвинения. Попридержи эту байку для полиции, а я на нее не поймаюсь. Я знаю, что ты следила… Спор был прерван появлением полицейского патруля. Машина сделала задний ход, и офицер Стивенс направился к дому Мейлонов. Эрин и Патрик бросились к двери. Я видела все своими глазами. Его руки были холодными и неподвижными.

Патрик с досадой покачал головой. Именно он настоял на вызове полиции. Теперь он чувствовал себя дураком и ненавидел себя этот поступок. Мы просим прощения, что побеспокоили. Глаза Эрин метали искры в сторону мужа, но она не произнесла ни слова. Она занималась садом, физическими упражнениями и читала новый роман. В конце концов, она стала жить обычными заботами.

Зачем заострять свое внимание на людях, которых едва знала и у которых собственность граничит с ее домом? Я хочу посмотреть, есть ли у них книжки в бумажном переплете?

Пока Эрин копалась в коробке со старыми книгами, Патрик просматривал всякую всячину, выложенную вдоль дороги. В конце одного складного столика он наткнулся на альбомы с пластинками.

Затем Патрик нашел альбом начала восьмидесятых годов, который вернул ему память, ускользнувшую несколько месяцев. Он выхватил его и побежал к жене. Эрин быстро посмотрела через плечо. Патрик поднес альбом к ее лицу. Эрин посмотрела и качнулась на своих каблуках. Теперь память вернулась и к. Именно волосы отбросили их сомнения. Но лицо и голос и сейчас оставались такими. Нэн Райли — это Нэнси Томас, — настаивала Эрин. Ее официально объявили пропавшей, так как тела после катастрофы не нашли.

Может быть, ей хотелось избавиться от ноши суперзвезды. Я обещаю, что оставлю подозрения при. Кроме того, полиция, возможно, уже думает, что у меня не все дома. Эрин старалась сдержать обещание. У нее не было намерения разделить свои подозрения с кем-то еще, включая Патрика. Все, что нашла Эрин, писалось в общих чертах. Стало известно, что у Тима Райли была лицензия пилота, и, вероятно, он и Нэнси отправились в Новую Англию на выходные.

Когда обломки самолета обнаружили у берегов Кэйп Кода, спасательная команда занялась поисками выживших, но усилия оказались безрезультатными. Однако кое-что ее озадачило. Эрин провела еще два часа в Интернете, но, несмотря на то, что нашла сотни фотографий известной певицы, фотографий ее мужа и менеджера оказалось.

На снимках Эрин увидела, что Тим и Чарли стояли всегда на заднем плане, и трудно было сказать, кто из них сейчас живет с Нэн. На следующий день женщина набралась храбрости и еще раз направилась по аллее. Она целеустремленно подошла к крыльцу и позвонила в дверь. Сердце ее билось от возбуждения. Через несколько минут Эрин услышала шаги в прихожей, но это была не Нэнси, а незнакомый человек.

Эрин достаточно прожила с Патриком, чтобы безошибочно узнать в этом человеке по ноткам общения учителя. У мужчины была выраженная привычка обращаться с людьми, как с учениками. Я живу напротив и хотела бы увидеться с Нэнси. Неужели ее на самом деле приглашают в эту цитадель?

Какое-то время она колебалась. А если они захотят положить конец ее надоедливой слежке? Где гарантия в том, что она в безопасности? Но любопытство взяло верх, и она последовала за человеком в гостиную. Вот поэтому я приобрел для нее этот дом. Я думал, что здесь ей будет безопасно, вдали от любопытных глаз сего мира. Мужчина пристально посмотрел на нее, будто она была предметом какого-то исследования. Он внимательно вглядывался ей в глаза, пытаясь разгадать намерения.

Интуиция Эрин подсказывала, что он знал многое о Нэнси и Чарли. Можно ли признаться этому человеку и надеяться, что тот прольет свет на обстановку?

Эрин быстро закрыла глаза, вздохнула и выпалила: Выражение грусти, а не удивления пробежало по лицу мужчины. Я ее учитель, — ответил он и затем с грустью добавил, — и близкий друг.

Я на двадцать пять лет старше. Она была красивой и энергичной, у нее ум гения. Нэнси могла бы стать величайшим ученым нашего времени, но выбрала музыку. Чарли, как всегда молчал. Нэнси села в кресло, ее красивое лицо выражало страдание. Человек как будто очнулся от транса. Вдруг он превратился в заботливого мужа: Когда Нэнси нашла его тело, она обратилась ко мне за помощью. Я придумал случай с авиакатастрофой. Это был лучший способ объяснить исчезновение трех людей. Казалось, что Нэнси ее не слышит.

Она отчаянно сжимала в объятиях молодого мужчину, крича снова и снова: Чип Беквит не был человеком. Он робот, которого она создала, будучи студенткой Массачусетского технологического института. Позже она заложила ему программу заниматься ее карьерой, заботиться о финансах и защищать от назойливых поклонников.

Он был отличной машиной, несмотря на то, что в мире, в котором появился, его наделили чертами человека. К сожалению, у него появились чувства живого существа.

Он покровительствовал, заботился, был предан и… ревнив. Когда он подумал, что Тим Райли заменит его место в жизни Нэнси, он всадил Тиму между глаз отвертку. У Эрин кольнуло в животе, и впервые она с состраданием посмотрела на сокрушенную женщину напротив: Нэнси создала другой робот, внешне напоминающий Тима Райли, и вставила компоненты Чипа.

Затем она перепрограммировала память, чтобы тот действовал как ее муж, а не менеджер. Я подумала, что он умер. Эрин со слезами на глазах повернулась к старику. Вы не знаете настоящей Нэнси. Вы не видели, что смерть Тима сотворила с. Без меня и этого робота она, вероятно, давно бы покончила жизнь самоубийством. Я думаю, что она не одинока. Кроме того, у нее есть вы, — сказала Эрин. Мне достаточно, чтобы мой компьютер не вышел из строя.

А как вы заставляете робота думать? Для этого создано специальное оборудование. Все же я был профессором и ее другом.