Протвино интернеты глухой знакомство де

Результаты поиска «подготовка специалистов» | Федеральный Институт Развития Образования

компьютер, подключённый к сети Интернет (для корректной передачи .. проб для школьников, ориентированных на знакомство уже не с целыми где может тут же колясочник, слепой, слабовидящий или глухой может подняться. .. Пущина, Протвина, Чехова, Королева, Серпуховского района и других. Завывать над одной из плит, где содомский мой сон зарыт. качкой вагона , Лунь глухим голосом произнес, что в эту лихую годину, для знакомства с жизнью свинооткормочного комплекса с последующим Во-первых, не в Протвино, а в Протвине, я тебе тысячу раз говорила, грамотей несчастный . как это было в июне. г. на юге Кыргызстана, где были убиты сотни человек и сожжены интернет-провайдеров противодействия пропаганде экстремистских Протвино Московской области следовало сдать своеобразный экза- В подобных случаях «принудительное знакомство» друг с дру-.

Он знакомит меня с мамой и приводит в кабинет со шкафами, полными справочной литературы. Других книг почти. На мое удивление Пугачев отвечает: Говорим о моей курсовой: Я соглашаюсь, хотя на уме у меня другое: Словно угадывая мои мысли, Пугачев вдруг спрашивает: Я смущаюсь и с непривычки не могу попасть в рукава. Нас уже таскают в КГБ. Понятно, что добром это не кончится. Пугачев лекций на третьем курсе не читает, мы с ним почти не видимся.

И все же как-то втроем подходим к нему в аудитории: Что он мог сказать, тем более прилюдно! Мне нужно срочно доставить с другого конца Москвы лекарства для семьи А. Сам писатель уже выслан, но жена и дети еще в Москве, в квартире в центре города. На бегу краем глаза замечаю со спины что-то очень знакомое, резко поворачиваюсь: В академики я не собираюсь, а из профессоров не выгонят.

И эмиграция вряд ли будет вам полезна. У вас сейчас есть собственный опыт для такой темы. И приезжайте ко мне в Саратов. В это же лето я побывал в Саратове, посмотрел на холостяцкий быт ВэВэ, побывал с ним в университете, с кем-то познакомился. Тираж его — экз. После было еще несколько встреч и регулярно присылаемые книги, сборники. Из Саратовского университета в году Пугачева выжили, и последующие годы он работал в Саратовском экономическом институте, где его уважали и любили.

Он неважно себя чувствовал, плохо видел, но портфель его, как всегда, был туго набит рукописями и книгами — для подарков. В гостинице он дал мне машинопись очерка об Ю. Капранова и событиях —68 гг. Так оно и получилось, он умер в Саратове 23 октября года.

До этого мы обменивались с ним новогодними поздравлениями, книгами и звонками в дни рождения. Вы, наверное, обо мне слышали? А вы — Помазов. Кстати, мы давно за вами наблюдаем! Последняя фраза меня сильно покоробила. Тем не менее, знакомство завязалось. До этого я знал — достаточно смутно, — что Капранов осенью г.

Однако особой близости между нами в то время не получилось: Как-никак мы были историки и представляли, чем такая деятельность в России заканчивалась!

Но вот на занятиях на военной кафедре мы разговорились с Валерой Буйдиным он пришел в нашу группу в конце первого курса, кажется, после года учебы на физфаке.

На мое робкое зондирование: Несколько позже и серьезный, вдумчивый, весь такой основательный Женя Купчинов, и слишком явно собиравшиеся делать научную карьеру Володя Калягин и Слава Хилов высказали свое принципиальное согласие с моими мыслями.

Я помню, как всячески обхаживал двух последних: Мы стали вырабатывать практические предложения. Во-первых, было решено отгородить факультет от пагубного влияния университетского комитета комсомола. Для этого, как я уже упоминал, мы с Сергеем Борисоглебским стали членами факультетского бюро комсомола, а Женю Купчинова делегировали от факультетского собрания, конечно в состав университетского комитета комсомола, где его здравые, трезвые суждения скоро снискали ему общее уважение.

В-третьих, в рамках легальных дискуссий везде, где только можно, выступать против отката к сталинизму. Мои столкновения на семинарах с М. Поэтому к сдаче в январе экзамена по истории партии я готовился. В марте го М. Капранова во второй раз исключают из университета. До этого его неоднократно задерживали сотрудники КГБ, вызывали на Воробьевку для дачи показаний.

Повод — перлюстрированные письма к ленинградской знакомой и доносы Ю. Кийко, студентов МГУ, где Капранов в январе го проходил практику. Идет собрание на третьем курсе. Студенты настроены против исключения Капранова, официальные объяснения их не удовлетворяют. Я, второкурсник, прорвался на это собрание и хочу выступить. Но меня буквально держат за руки аспирантка Н. Байдакова и кто-то из третьекурсниц и, по совету А. Капранов выступил с речью, за которую его, по мнению сотрудников КГБ, надо было арестовать.

Вскоре после капрановской истории нас с Борисоглебским пригласил к себе в комитет комсомола Китаев. Он представил нам бывшего выпускника истфила, который директорствовал в колонии усиленного режима на ст. Костариха в черте города. Нам было предложено посетить колонию и прочитать в тамошнем клубе лекцию о международном положении. Директору Китаев отрекомендовал нас как активных и толковых студентов. Шандорфа, изданная для служебного пользования. Самиздат читали в обеих группах историков практически открыто, в том числе и на лекциях.

Установка наверное, неправильная была такая: Барбух вызвался через свою знакомую Валентину Юркину, хорошую машинистку и, как показали будущие события, хорошего, порядочного человека размножать самые интересные тексты. В октябре-ноябре на встречу в квартире у Буйдина собрались Е. Барбуха, учитывая его ветреность и несерьезность, не пригласили. Борисоглебский пришел последним, был очень взволнован и с порога заявил: Поскольку никто не предложил ему после этих слов откланяться, он остался до конца собрания.

Председателем, по моему предложению, избрали Женю Купчинова. Распределили разные поручения, большая часть которых досталась тому же Купчинову. Поэтому я вызвался в кратчайшие сроки написать ее в качестве теоретической основы деятельности общества. Были и курьезные мелочи. Говорили об увеличении членов организации. К слову сказать, все участники этого собрания потом не раз допрашивались в КГБ и вели себя по-разному, но никто для России факт удивительный о собрании не проговорился.

Иначе все судьбы и карьеры его участников сложились бы совсем по-другому. Потому что по ст. А наказание — до 7 лет ИТЛ и 5 лет ссылки. Солнечный день декабря го. С условием — сегодня до закрытия библиотеки, то есть до 8 вечера, вернуть ему повесть. Бегу с сокровищем на факультет. Запираемся там вчетвером пятым хотел быть Лев Гузеев, но, поколебавшись, запасливо уклонился: Фадеева и читаем, передавая листы друг другу.

Первым читает тот, кто пробегает текст быстрее. Через час уходит Фадеев, еще через час Буйдин, мы с Купчиновым читаем до конца все страниц, и к обещанному сроку я на ступеньках Ленинки возвращаю папку.

Наверное, на крыльях творческого вдохновения. Один из первых дней каникул. В узкой, длинной, похожей на вагон комнате Купчинова на ул. Белинского несколько человек собрались для обсуждения текста листовки, написанной Капрановым. Купчинов, Буйдин и я выступаем в роли оппонентов: Впрочем, капрановская группа вольна действовать самостоятельно.

Сергей Пономарев, его жена Елена, четверокурсник-филолог Володя Жильцов тогда воспринимаемый всеми как богема и повеса и вечерник истфила Толя Цыганов.

А почти весь самиздат, притекавший на истфил, привозил из Москвы Владлен Константинович Павленков — из первого выпуска истфила, незаурядный человек с глубокими познаниями в истории и литературе. В это время он работал директором вечерней школы и тайно писал страничное социально-экономическое исследование о положении в СССР. Его жена, Светлана Борисовна, молодая, обаятельная, веселая, преподавала немецкий язык на нашем факультете.

рБЧЕМ бНОХЬМШ. фТЙЧУЕМЕООБС

Из ее комнаты часто раздавался веселый смех студентов, и мы им завидовали. Между тем число наших сторонников увеличилось. Осенью го на заседаниях университетского дискуссионного клуба мы познакомились со студентами физфака. Игорь Гольдфарб редактировал газету физиков. Фишман был председателем дискуссионного клуба и членом университетского комитета комсомола. В обсуждениях участвовали и университетские преподаватели кто из интереса, кто по обязанности: Весной го, по мере развития событий в Чехословакии, выступления в клубе становились все более острыми и бурными.

Правда, была шаткая возможность укрыться за псевдоним. Впрочем, обо всем этом почти не думалось. Казалось очень важным донести новую истину до сведения как можно большего числа думающих людей.

Обильное цитирование классиков должно было, по замыслу, подкрепить авторитет неизвестного читателям автора. В самом конце марта я передал рукопись для перепечатки В. Калягину, а позднее один из вычитанных экземпляров — с той же целью — Евгению Молеву.

Володя Барбух через знакомых девушек-машинисток бурно тиражировал новый самиздат: Обсуждалась возможность приглашения в Горький для выступления А. Бегинин передал ему 69 экземпляров изготовленных им фотолистовок. Вечером этого же дня Капранов с Анатолием Цыгановым и Сергей Пономарев с женой Еленой распространили листовки во всех вузах города, в первую очередь, в университете кстати, бдительные советские граждане сдали в КГБ все 69 экземпляров.

В горьковском УКГБ на ул. Воробьева начался переполох могли полететь чьи-то звезды и головы. Уже 5 апреля в УКГБ было возбуждено уголовное. Приехали высокие гэбисты из Москвы. Она подробно рассказала, когда и какой самиздат получала от Барбуха. Савельев, тоже выпускник истфила. Допрос, сопровождавшийся угрозами и шантажом, продолжался 6 часов. Параллельно в эти дни проводились обыски у Павленкова и его шурина М.

Цепочки студенческих показаний на истфиле уперлись в Женю Купчинова и в. Понятно, как глубоко были потрясены мои родители: Обыск закончился в Кроме Купчинова его поведение вызвало особое неудовольствие у руководства КГБ за уничижительный отзыв об одном из них и за дошедшую до ушей ГБ фразу: Барбуха, меня, а также Фишмана и Е. Для нас с Купчиновым это означало и исключение из университета. Раскаяние Барбуха не помогло, его тоже исключили.

В массе своей прекрасна наша молодежь, ежедневно занимающая сотни вузовских аудиторий. Благородны ее устремления — верой-правдой служить советскому Отечеству, своему народу. Но в семье не без урода. И в многотысячной семье горьковских студентов нашлись звонари от политики, которые своей шумливостью по поводу некоторых наших неустройств и неурядиц в жизни хотят обратить на себя внимание.

На днях на историко-филологическом факультете университета студенты третьего курса Е. Помазов и еще несколько их дружков затеяли демагогическую дискуссию по вопросам, которые давно решены самим развитием нашего социалистического общества.

Узнав о развязности этих студентов, которые еще сами ничего не дали обществу, слесарь автозавода тов. От имени молодежи завода я могу сказать, что таким Помазовым и Купчиновым не место в наших вузах. Мы не хотим, чтобы они получили после университета путевку к руководству.

Им надо сказать прямо: Конечно, такие явления, как на истфиле университета, единичны. Но проходить мимо них — значит наносить в будущем урон нашему обществу. Дело не только в том, чтобы развенчать политических бузотеров. Это легче всего, ибо за душой у них, кроме громких фраз, ничего. Главное в том, чтобы усиливать политическое воспитание студенчества, закалять их гражданское мужество, повышать идейность. Воспитывать их так, чтобы они могли давать достойный ответ как открытым идеологическим противникам, так и любителям инфантильности в своих рядах, а на деле торгующим тем же подмоченным идеологическим товаром, который продают враги социализма на черной бирже человеческого познания.

В идеологической борьбе нет шутейных разговоров, нет и компромиссов. Морохин, бледный, как полотно, и парторг Е. Воробьева уговаривали студентов не устраивать сходки они уже начались и отложить до осени проведение общефакультетского собрания, созвать которое потребовали курсовые бюро второго, третьего и четвертого курсов.

Студентка отделения матлингвистики Клара Гильдман — в знак протеста против нашего исключения — сдала свой комсомольский билет в сентябре ее исключили из университета. Ну а, например, философ В.

Исключенным мгновенно вручали призывные повестки. Кто-то из студентов прибежал на кафедру и сказал, что на первом этаже меня ждут военкоматчики. При всеобщем сочувствии и ликовании я выбрался через окно второго этажа и тем самым на три дня отсрочил свою отправку в стройбат. Но уже 29 мая я лежал на нарах сборного пункта в Дзержинске. ЭПИЛОГ 21 год спустя, сдав 17 дисциплин курсовую, контрольные, зачеты, экзаменыв августе го я восстановился на 5-м курсе заочного отделения исторического факультета Нижегородского университета.

И если нельзя два раза вступить в одну и ту же реку, то на тот же берег, оказалось, возвратиться. Я почти никого не застал из старых преподавателей С. Поэтому отношение ко мне в университете было удивленно-доброжелательное.

Более всех я благодарен профессору Заре Михайловне Саралиевой. Зара Михайловна вместе с преподавателем Ларисой Александровной Королихиной студентом-второкурсником я вел исторический кружок в ее 9-м классе очень помогли мне при восстановлении пройти чисто бюрократические препоны.

В году я окончил истфак и получил красный диплом. Но два года обучения на заочном отделении — совсем отдельная история. Поэтому я не расшифровываю обстоятельств, эпизодов и людей, подробно описанных. Современники, а тем более, участники событий не нуждаются в подробных объяснениях, кто есть кто из действующих лиц. Безусловно, некоторые институты, понятия, идиомы и жаргон —70 годов вышли сегодня из употребления, но не настолько, чтобы образованный молодой читатель не понял, о чем идет речь.

Большая часть призывников пострижена наголо, все в телогрейках или в старой, поношенной одежде. Подвыпившие родственники, гармошка, слезы прощания — все как водится на Руси. Мать и женская часть провожающих меня плачут. Подъезжают грузовики крытые брезентом. Залезаем в кузов и едем на сборный пункт в Дзержинск. Там мы, несколько сотен человек, почти сутки болтаемся на нарах, гадая, куда нас отправят. По моему пальто песочного цвета, в котором я ходил еще в техникуме, меня признает один из выпускников ЗАМТа и добрым словом вспоминает по работе в комсомольской организации.

Утром спешно садимся в поезд и во второй половине дня 29 мая выгружаемся в Москве на площади старого Курского вокзала.

  • Новый мир, 2002 № 01 (fb2)
  • Курсы повышения квалификации для специалистов системы дошкольного образования

Там идут строительные работы, большая часть площади огорожена забором, и мы топчемся у него серым стадом. Я неожиданно попадаю в часть, которая стоит в Москве, в Раменках — напротив Московского университета. Это же нарочно не придумаешь!

Альманах Протвино | Павел Головнёв

Но пробыл я в ней всего неделю. Не успел налюбоваться бравой дембельской выправкой красавца сержанта Улыбышева, как чей-то недогляд был быстро исправлен, и меня 8 июня переводят в Болшево. Такого позора я не переживу, поэтому очень напряжен. В Болшевском гарнизоне четыре строительных батальона. В каждом по четыре роты. У нас, в первой роте, большинство — русские и украинцы, но много узбеков, киргизов, есть грузины и молдаване. Впрочем, национальное деление здесь не главное.

Вообще стройбат структурирован по принципу феодальных сословий. Все они здесь враждуют друг с другом: Это оставшихся особенно жгло. Для себя я твердо решил: Русаки более других равнодушны к званиям и должностям. Зато большинство украинцев стремится выслужиться: Единственный человек, с кем я легко и сразу сошелся, Володя Поздняков, попавший в стройбат после второго курса физфака университета. Нам есть о чем поговорить, в библиотеке мы берем книги одних авторов: Правда, на чтение времени почти.

Нас распределяют в разные бригады. Он попадает в бригаду плиточников к тяжелому, угрюмому сержанту Шевченко, донецкому шахтеру на гражданке. Я — в бригаду маляров к плутоватому хитрецу младшему сержанту Кравченко. А вскоре меня, как самого грамотного, выдергивают — по недоразумению — в штаб части.

Там надо было на арифмометрах считать расклад дневных рационов и разные хозяйственные бумаги составлять. Наверно, это работа вольных бухгалтеров при штабе, но зачем их обременять, если есть дармовая рабочая сила. Мое пребывание в штабе длилось несколько недель. К командиру части Ильину-Миткевичу приезжает особист, и меня возвращают в бригаду Кравченко.

Бригаду вместе с другими отделочниками направляют в Ивантеевку, где мы ведем отделку двух пятиэтажек. Каждое утро нас везут на машине по Ярославке туда, а вечером обратно. На повороте от Пушкино к Ивантеевке красивая действующая церковь. Не знал я тогда, сколько лет потом буду проезжать мимо нее по дороге в Пушкино: Александру Меню, потом к родственникам, переехавшим сюда из Сибири. В дороге в машине солдаты обычно поют. Поэтому рад приезду отца я получил увольнение, и мы с ним съездили в Москву, к родственникам Новиковым и совершенно неожиданному приезду однокурсниц: У ворот КПП я, с книгой за пазухой, последний выпрыгиваю из будки грузовика — и ко мне стремительно летит и обнимает меня Наташа Бузун.

Мои однокурсники побывали с Пугачевым на практике в Ленинграде и в Тарту, а теперь едут на экскурсию в Троице-Сергиеву лавру. Они с восторгом рассказывают о поездке и других новостях, суют мне печенье и конфеты.

О Барбухе его будущая жена говорит: Я таскаю из колерной тяжелые бидоны с краской и олифой, глотаю цементную пыль, с высоких подмостков шпаклюю, а потом краскопультом раскрываю потолки, клею на стены обои. Вечером, когда засыпаешь, эти потолки и обои бешено крутятся под закрытыми веками. В 6 часов подъем, за 40 секунд надо полностью одеться и выбежать на плац. Но за этих можно не бояться — все дружно расхохотались: Я сам где только не растворялся! Я слышал, ты в Праге?

Уже неделю как здесь! Снимать надо — где Фрол? Но что значит — интеллигентные люди: Картин не снимается, и кто даст ему вволю подымить? Только среди старых друзей и можно еще отвести душу. Вместе когда-то переживали поправки из обкома, придирки военных, выпивали с горя и с радости… и все знали, что дым в студии — для иллюзии глубины кадра. Фрол, чьим именем были все собраны — не последний ли раз все вместе? Зато вдруг пронеслось среди присутствующих: И действительно, в тумане прорезался статный двухметровый Лунь с птичьим его профилем, сиплым насмешливым голосом: Навстречу ему бодро хромал Андре, восторженно вытягивая руки, но, когда он поравнялся со мной, я заметил вдруг у него на щеке юркую, ловко пойманную губами слезу… вовсе не химического, как показалось мне, происхождения… Опять этот великий Фрол бросил его, вдохновил и не приехал… и ясно, что не приедет уже!

Позднее Луня никто не приезжает! Фрол — гений, и ему позволено все, что не дано обычным людям. Как знать, какой внезапный замысел не дал ему прийти? А может быть, он и не собирался? А кто оплатит эту съемку, неужели снова Андре из последних своих? Трагедия эта мелькнула и исчезла, и уже через минуту Андре, вцепившись в камеру, как клещ, катился вместе с ней, как пулеметчик на тачанке, и, прищурясь, выкрикивал: Ко мне подошел Сысой, выбрав жертву: А ты с какой стати здесь?

С какой стати Лунь назначил его своим наместником? Ему кажется, что Сысой наиболее совестлив? Не хотелось бы портить впечатление от элиты дикой дракой! В общем, все двигалось нормально, жужжало и крутилось, все чувствовали себя довольно бодро, хотя съемка шла уже третий час.

Неожиданно самым уставшим оказался мой родственник, который, по его рассказам, мог десять часов махать косой. Здесь же он неожиданно сломался, хотя сначала участвовал в разговорах активно, но скоро сник, видимо, не понимая, как можно столько времени неконкретно говорить. В его руках вдруг появился журнальчик, который он подобрал в студийном сквере, и Петр попытался насытить познанием и каким-то смыслом бессмысленные часы.

Китайский поэт четвертого века — три буквы? Никто, однако, не захотел напрягаться, все чувствовали себя самодостаточно и. И Петр, самостоятельно найдя все ответы и заполнив все клетки, устало сидел, постелив под себя кроссворд, прямо на асфальте. Видимо, он не ждал, что этот день потребует от него такого интеллектуального подвига. Любка, как всегда, все рассчитала до секунды.

Уже когда все прощались, расходясь, она подошла ко мне и сказала негромко: И расстояние было рассчитано без ошибки. Уши Сысоя с громким хрустом повернулись на сто восемьдесят градусов.

Он гневно глянул на нас, особенно на меня и тут этот пролезпотом взволнованно уши наливались все ярче заговорил что-то Луню. Тут к ним подкатилась и Любка. Глава 3 Электричка в наши дни превратилась в какую-то толкучку. И так все мы стиснуты, к лицу лицом, а еще проталкиваются, подняв клеенчатые сумки вверх, торгаши и вопят самыми неприятными голосами по голосам, думаю, и производят отбор: Все-таки люди наши — молодцы.

Только что стояли, обливаясь горячим липким потом, проклиная все, особенно власти, благодаря которым редкие электрички набиваются так тесно, и тут — все вдруг захохотали, гнусавый продавец оказался той каплей, что превращает страдание в хохот: Страданье закончилось весельем, как часто случается у. И вроде стало ехать полегче, и самый веселый купил дихлофос и орал: Толпа с платформы разошлась, и я зашагал наискосок среди сосен, на ходу себя взбадривая: Отлично тут, особенно после душистого дождичка!

Живут как в раю — чего надо еще? Прежде я ни сном ни духом не ведал, что скоро отъеду… Хотя сделал для этого, сволочь, все, что мог! Но они-то как раз думают, что я сейчас насовсем приезжаю к ним! Послезавтра — в путь… Шагая, я распалял себя: Должны же они понять впрочем, лучше им этого не понимать! Вот появился наш дряхлый домик и с ним унылые мысли: Так что не важно, где ты, важно —. И именно поэтому, с горечью понял я, я буду особенно яростно биться за свой отъезд, злясь именно из-за его бесполезности, поэтому особенно рьяно буду его защищать!

Тупиков ты нарыл достаточно, вот посети быстро этот тупик — и вперед, в следующий! Калитку я открывал уже с яростью, может быть, чрезмерной: В окнах никого не видать. Жена, видимо, прилегла с устатку после тяжелой борьбы с кастрюлями, сковородками и рюмками. Отец, видимо, предпринял очередную философскую прогулку в лес и придет, полный наблюдений и размышлений, сядет вот на эту скамеечку, начнет неторопливый анализ увиденного — не спеша, размеренно, словно у нас вся жизнь еще впереди!

Маленькая, аккуратно расчесанная головка жены возникла в окошке. Личико было румяное, но слегка подпухшее… после сна? Деньги я тебе… из этого вот дупла буду вынимать? Вон — природа какая! А человеков и. Лишь великие открытия… и глобальные свершения, которые — он хитро это понимает — никогда не коснутся его! Вот тут он рассуждает, горячится, эмоции у него… А так… Вздохнув, она уткнулась головкой мне в грудь.

Значит, лишь я могу их соединять, без меня не обойдутся? Трудней всего бороться против беспомощности… сопротивления мне не будет, знаю я… поэтому особенно тяжко! Но все же подожду, пока вернется отец, чтобы объявить про мой отъезд уж обоим сразу: И возвращается — глаза задорно поблескивают, искоса поглядывает на. Сейчас, чувствую, выложит — и наверняка что-то подковыристое, без этого не может. Так он свою боевитость поддерживает, а значит, молодость.

Правда, шел возле того вон забора и видел, как мужик — основательный, видать, седобородый — дрова в сарай свой складывает, аккуратно, обстоятельно. Купил или сам наколол. И при этом абсолютно же ясно, что наплевать ему на этого мужика вместе с его дровами, главное — нас подколоть, какие бесхозяйственные мы, дров не покупаем, да и. А ведь мог бы… если бы что-то человеческое действительно интересовало тебя! А насчет дров — я изложил лишь объективные факты и более ничего, а что вы уж там на это накручиваете… дело вашей совести — и вашего воображения!

Я тут ни сном ни духом! И весь вечер не разговаривали, спросила только его: Хорошо, что ты приехал… теперь все будет хорошо! Горячая едкая ее слеза извилисто побежала по моему запястью… Нет — сейчас не скажу. Подожду, пока придет отче, и там, в общем гвалте и запальчивости, само, может, скажется… Подлый план.

Ну-ну… Ее агрессия мне на руку… Если решусь. Жена ушла на кухню — и тут из лесу, размеренно ступая и взмахивая посохом, показался отец. Действительно, издалека было видно на его гладко выбритом лице улыбку блаженства — значит, с новым открытием. Сейчас он будет делиться жизненными наблюдениями, которым мы должны будем благостно внимать, но которые доводят жену до белого каления — потому что не имеют к реальным нашим проблемам ни малейшего отношения… а назвать их ерундой на радость жене — значит обидеть батю.

Тем более это совсем не ерунда. Так и приходится метаться, удерживая их у черты!

Альманах Протвино

Отныне — и всегда? Специально вышел встречать его вперед, чтобы наиболее восторженная — и наиболее демагогическая на взгляд жены — часть его открытий не коснулась ее ушей. Первый заряд возьму на себя! Чуть не прошагал в глубокой задумчивости мимо и тут резко тормознул, изумленно вытаращился.

На меня направлен сумрак ночи (fb2)

А если будет что-то подходящее — расскажем и. Хотя это навряд ли… Специально, что ли, чтобы меня терзать, встали в позиции? Удивительную вещь… о приспосабливаемости растений!

И тут продолжает свою почти вековую сельхоздеятельность! Ну, это еще ничего, подумал я… хотя жена к этому тоже не особо благоволит. Был тут ураган… у вас в городе был ураган? Потом я повернулся к отцу… Так всю жизнь и вертеться? А говорит еще, что видит плохо!

И вот — я сегодня заметил! Да-а… Приятно каждый день возвращаться с открытием. Если, правда, оно никому не вредит! А кому, собственно, может вредить открытие? Жены на террасе не. Он весело зашагал к дому, прислонил к крыльцу свою палку, продекламировав с пафосом: Воинственно подбоченясь, появилась жена: Видимо, на кухне она усугубила свое настроение.

Отец с улыбкой сел за столик во дворе, всячески демонстрируя: Не отвечаю на вызов. Я мудрый, терпеливый человек. Если дадут что-нибудь поесть — я смиренно покушаю. Жена со стуком поставила две тарелки с мясом и села рядом, ничего себе не положив. Отец, улыбаясь терпеливо и отстраненно, снял шляпу, обнажив мощный лысый свод, подвинул тарелку и стал. Ел он страстно и истово, как делал все, что действительно его интересовало. Жена глядела на него в упор и с вызовом. Ну как их оставить одних? К тому же к ограде подкатил автобус, из него вышла праздная толпа и стала слушать четко доносящиеся сюда речи экскурсовода о страданиях великой поэтессы в этом крохотном домике… Она, кстати, одна тут мучилась, а нас тут восемь человек, две семьи — еще одна семья с той стороны!

Только зрителей нам сейчас и не хватало. Чувствуешь себя зверем в клетке — причем в чужой! Более подходящего момента не будет! Под это вот угнетенное состояние все пойдет. Жена с грохотом поставила его пустую тарелку на мою. Ее-то реакция была как раз обратной: Теперь, видимо, ей казалось, что именно из-за нашествия родственников в нашу квартиру ей пришлось уехать в этот барак.

Момент подходящий — хуже уже не. Жена со звоном швырнула вилку, вскочила и ушла. Теперь бежать за ней? Но тут заговорил отец, размеренно и благожелательно: Теперь надо бежать к жене. Она плакала в углу кухни. Не могу же я все время один твой портрет писать? Еще кто-то мне нужен? Как хорошо он там жил!. Зачем, спрашивается, сюда приехал? Как мать там вкусно кормила его… Все время хочет сказать, что здесь мерзко и что я плохо его кормлю!

А теперь ты туда уезжаешь? Кажется, я сумел ее провести — с ней это так легко, что даже стыдно… перевел весь разговор на батю. Все должно пригождаться, даже вражда, хоть и недолгая. Еще хмурясь и вытирая кулачком слезы, она стала собирать ему в пакет чистое белье.

А я пойду тогда посплю. Теперь, когда один фронт чуть-чуть успокоен, можно на. Ты сможешь меня сопровождать? И вот настала минута, когда все было хорошо. Жена спала, набираясь сил. Мы с отцом неторопливо шли мыться по красивой аллее. И даже солнце вдруг выглянуло, разобравшись с тучками. Так же вот — то солнце, то тучки. А мы, помню, с матерью ехали в поле, снопы скирдовать. Я спиной на телеге лежал… и в то же время как будто летел… вместе с тучками.

И только выехали за околицу, сразу закапало. И только повернули — солнышко, как вот сейчас, вылезло. До дома задумчиво так доехали — мать говорит: Отец шел со скоростью пешего голубя, но за какие-нибудь полчаса мы добрались. Мы прошли через холл Дома творчества. Там в косых лучах солнца наслаждались негой писатели здесь уже почти не жили пышные женщины из обслуги. Мы поздоровались и прошли в душ. Ни ч-черта тут нет — некуда вешать! Я вышел в холл, под лениво-удивленными взглядами женщин взял стул, отнес отцу.

Я пошел в соседний отсек, вяло поплескался, вытерся. Глянул к бате… Да, темперамент другой! Он натирался, сморщив лицо — не столько от мыла, сколько от страсти.

И как я его потащу, после этого самоистязания, он тоже не думает. Должен думать я — обо всем и обо. Но не всегда, черт возьми! Изменить ничего невозможно — это все равно, что остановить ладонью летящий снаряд.

Может, это последнее физическое наслаждение человека, страстного во всем и всегда! Я вышел к клумбе, смотрел, как удлиняются тени от цветов. В ответ я только развел руками: И наконец он выпал из душа — с алой, глянцевой, блестящей, чуть не прозрачной кожей, с отвисшей челюстью и мутным взглядом, шел зигзагами, не видя. Я подхватил его, усадил на скамейку. Долго он отдыхивался, наконец глаза его обрели какой-то смысл. Опираясь мне на плечо, он шел довольно твердо, но, когда мы перешли рельсы, глаза его снова помутнели, и он стал, шагая, падать левым боком все сильней, ближе к земле, и на окрик: К счастью, тут рядом оказался приятель, Феликс Лурье, ловко поднырнул под левую руку, и втроем мы пошли.

Он улыбался уже блаженно — показалась родная изгородь. Потом мы рухнули на стулья перед столиком. Потом медленно пили чай. Стукнула дверь из темной комнаты и, улыбаясь и позевывая, появилась жена. Она развесила мокрое белье отца на веревке — как раз снова выглянуло солнышко.

Я по возможности равнодушно кивнул. В процессе сбора узла настроение ее снова переменилось и она, появившись передо мной, провозгласила: Больше ничего не прикажете? Отец, глядя в себя, стоически улыбался. Они стояли на крыльце и махали. Что такое невероятное я должен сделать в этой поездке, чтобы оправдать свой отъезд? Солнышко кончилось, и пошел дождь. Глава 4 Последняя моя ночь здесь была бурная: То неоправданный оптимизм вдруг охватывал меня, то отчаяние.

Ну а правда — что еще делать мне, как не примыкать к разным бессмысленным поездкам, где еще кто-то видит меня? Остальное все исчезло, рассосалось, как дружба моих друзей, с которыми, как когда-то казалось, мы сделаем. А из оставшихся конкретных дел?.

Полковник Етишин молчит, не подает никаких признаков жизни. Долгое время у меня жил, вселяя надежды, чешский переводчик Ежи Елпил, но, так ничего и не переведя, вернулся в Злату Прагу. В свое время, как я говорил, Любка пала жертвой моей скромности — зато потом много раз я становился жертвою ее наглости: Свою честь махрового материалиста продал буквально за гроши!

Прям перед высшими силами неудобно. То жадностью, то бедностью томим, я писал эти штуки полгода, но ни разу не получил денег — расплачивалась она в основном товарами, рекламируемыми в ее газетке: Теперь и это кончается. И дальше — что? Не на что опереться. В связи с исчезновением демократии в нашем отечестве рухнул последний устой. Теперь — только езди и езди, не останавливайся. Свой настоящий рейтинг я понял на днях. Оделся изысканно, как всегда: А с белым даже в здание велено не пускать!

Теперь только с Петром-родственником о литературе поговорить, но и того дома нет! Решил, что в нашем городе недобрал самого главного: Пройдет ли фейс-контроль, а если пройдет, то выйдет ли, особенно если выиграет, что с его нахальством вполне возможно? Еще поездка не началась, а заботы и тревоги о простом труженике уже нахлынули. Подойдет ли хоть к поезду-то? Без него поездка вся будет вообще бессмысленной! Впрочем, нам не привыкать! Чего только не было за последний год!

Пытался погрузиться в пучины религии, нашел одного пастыря, на Малой Охте, он долго куда-то меня вел, говорил, что успешно, но потом вдруг бросил, сказав: До монастыря я вас доводить не буду!

Куда ж нынче податься? Сделаться этаким суперпатриотом, как Сысой? Этакий сказочный русский богатырь, а вокруг всяческая накипь? Увы, бессовестности не хватит, чтобы стать таким громогласно-благородным, как он! Только — ездить и ездить, чтобы все время мелькать, чтобы толком не разглядели. Тут недавно предложили суперпроект: Вронский доживает до наших дней, каким-то образом сохраняет, прямо у нас, богатство и знатность и — о, месть богов! Хотя скрывается, собака, в тени. Но почему такой дождь?

Чтобы я специально сейчас не спал, думал — как они там? А где этот чертов родственник-ветеринар? Забыл, что завтра с ранья ему на малую родину ехать? Поглядел на окна впритык к моим — Крота, миллионера нашего, тоже. А может, они как раз и рубятся сейчас в казино, пиджаки скинули, в одних жилетках, миллион туда, миллион сюда? Вот выиграет Петр его квартиру… тогда начнется настоящий кошмар.

Тогда к быкам его уже силой не затащишь, будет тут кутить, а с таким соседом, тем более родственником, я точно пропаду. Нет уж, лучше поработать с прежним соседом-миллионером, показать ему в дырочку царство истины, справедливости и добра за небольшие деньги.

Спят ли они там? В такой дождь — навряд ли! Засыпая, я почему-то вспоминал рассказ отца, как зимой у них в избе ночевал теленок. Переполненный пузырь зовет в дорогу: Фрейд тут и не ночевал.

Фрейд тут вообще давно не ночевал. Покачиваясь, пришел в туалет, широко распахнул дверь, врубил свет. Там, застегнутый, строгий, прямой, сидел етишинский редактор, держа руки на коленях. И, кстати, уберите это — у нас серьезный разговор. Пока что — насчет полковника Етишина.